Это было в августе 1995-го. Тель-Авив плавился в жаре — 31–32 градуса, влажность такая, что рубашка прилипала к спине через пять минут после выхода из дома. В моей квартире на Ла-Гуардия в Яд-Элиягу кондиционер гудел, как старый самолёт, но толку от него было мало — только шум и лёгкий сквозняк. Я сидел у окна, курил в пол-оборота, глядя на узкую улицу: машины парковались впритык, дети носились между домами, пахло нагретым асфальтом, пылью и шаурмой из ларька на углу с Ха-Маапилим.

Когда Лина позвонила в дверь, сердце вдруг сделало лишний удар — не от неожиданности, а от предчувствия. Она стояла на пороге — мокрая от пота, блузка без рукавов прилипла к груди, юбка короткая, волосы в хвосте, но несколько прядей прилипли к шее и щекам. Глаза блестели — от жары, от усталости, от чего-то ещё, что я уже знал слишком хорошо.

— Жара адская, — сказала она по-русски, голос чуть хриплый, низкий. — В Рамат-Гане дышать нечем.

Я пропустил её внутрь. Она прошла на кухню, открыла холодильник, достала бутылку холодной воды и прижала её сначала ко лбу, потом к шее, потом ниже — между грудей. Капли стекали по коже, блузка стала почти прозрачной. Я стоял в дверном проёме и чувствовал, как кровь приливает вниз — медленно, тяжело, как будто жара разогнала её по венам и собрала в одном месте. Похоть пришла не резко, а как волна — сначала тепло в животе, потом тянущее напряжение в паху, потом член начал твердеть, пока я просто смотрел, как она пьёт воду прямо из горлышка, как капля скатывается по подбородку и падает на грудь.

Она поймала мой взгляд, усмехнулась — не насмешливо, а так, будто знала, что я уже мысленно раздеваю её.

— Ты всегда так смотришь, когда я прихожу, — сказала тихо.

Я подошёл. Положил ладони ей на бёдра — ткань юбки была горячей, влажной от пота. Она не отстранилась — только выдохнула, коротко, с дрожью. Я наклонился и поцеловал её шею — солёную, горячую, там, где билась жилка. Вкус её кожи — соль, лёгкий жасмин, её собственный запах — ударил в голову, как глоток чего-то запретного. Она запрокинула голову, пальцы впились в мою рубашку, сжала ткань так сильно, что я почувствовал ногти сквозь неё.

Внутри всё горело. Желание было не просто возбуждением — оно было тяжёлым, животным, смешанным с нежностью, которую я не хотел признавать. Я хотел её медленно, чтобы чувствовать каждый миллиметр, и одновременно рвать на ней одежду, чтобы войти сразу, глубоко, до предела. Сердце колотилось в ушах, дыхание стало неровным — я едва сдерживался, чтобы не сорваться сразу.

Она стянула блузку через голову — движение было ленивым, но от этого ещё более возбуждающим. Грудь обнажилась — небольшая, упругая, соски тёмные, уже твёрдые от прохлады холодильника и от моего взгляда. Я опустился на колени на тёплую плитку. Поцеловал живот — кожа дрожала под губами. Ниже пупка — она вздрогнула, тихо выдохнула. Раздвинула ноги шире, опёрлась спиной о холодильник. Я провёл языком по внутренней стороне бедра — солёно, горячо, с привкусом её пота. Потом выше — медленно, дразня контуром губ, пока она не схватила меня за волосы и не прижала к себе.

Её вкус — солоноватый, сладковатый, горячий — заполнил рот. Она была уже очень мокрой — текла по бёдрам, по моему подбородку. Я вошёл языком глубже, пальцами раздвинул складки, чувствуя, как она пульсирует, как сжимается вокруг пальцев. Она стонала тихо, горлом — не для театральности, а потому что сдерживаться уже не могла. Каждый её стон отзывался во мне ударом похоти — член стоял так сильно, что было больно в джинсах. Я хотел, чтобы она кончила мне на язык, хотел почувствовать, как она разожмётся, как тело задрожит. В голове было только одно: «ещё, глубже, не останавливайся».

Она кончила быстро — резко выгнулась, тихо вскрикнула, ногти впились в мою голову так, что стало больно. Колени подкосились — я придержал её бёдра, не дал упасть. Внутри неё всё ещё пульсировало — я чувствовал это пальцами, языком. Её дыхание было прерывистым, грудь вздымалась, глаза полузакрыты — в этот момент она была полностью моей, без остатка.

Лина посмотрела на меня сверху вниз — глаза блестели, губы приоткрыты. Она медленно опустилась на колени рядом со мной, прямо на тёплую плитку. Руки её дрожали чуть-чуть — от только что пережитого оргазма, от жары, от желания. Она расстегнула мою ширинку — медленно, нарочно растягивая момент. Когда член выскользнул наружу, уже мокрый на головке от предэякулята, она обхватила его ладонью у основания — крепко, но нежно. Я выдохнул резко — от одного этого прикосновения по позвоночнику прошла волна жара.

Она наклонилась и сначала просто провела языком по всей длине — медленно, от основания к головке, собирая солоноватую влагу. Ощущение было невыносимым — горячий, влажный язык, её дыхание на коже, лёгкая дрожь в её руке. Я чувствовал каждую венку, как она набухает под её губами, как пульсирует в ответ на каждое касание. В голове шумело — похоть смешалась с почти болезненным наслаждением, от которого хотелось рычать.

Потом она взяла меня в рот — сначала только головку, губы плотно обхватили, язык закрутился вокруг, дразня уздечку. Я застонал — низко, горлом, — потому что это было слишком сильно: теснота её рта, тепло, влажность, лёгкое посасывание. Она начала двигаться — медленно, глубоко, каждый раз беря глубже, пока нос не упирался в лобок. Я чувствовал, как горло сжимается вокруг меня, как она давится чуть-чуть, но не останавливается. Слюна стекала по подбородку, по моей яйцам — мокро, горячо, грязно. Руки её лежали на моих бёдрах — пальцы впивались, чтобы удерживать равновесие.

Внутри меня всё кипело. Каждый толчок её головы отзывался вспышкой в паху, в животе, в груди — как будто ток проходил по нервам. Я смотрел вниз: её глаза полуприкрыты, щёки ввалились от посасывания, губы растянуты вокруг меня, слёзы от усилий блестели на ресницах. Это было не просто удовольствие — это было ощущение полной власти и полной отдачи одновременно. Я хотел кончить ей в рот, почувствовать, как она глотает, как горло сжимается в последний раз. Но сдерживался — потому что хотел растянуть это, хотел, чтобы она чувствовала меня так же сильно, как я её.

Она ускорилась — ритмично, жадно, одной рукой помогая себе у основания, другой сжимая мои яйца — нежно, но уверенно. Я почувствовал, как подкатывает — волна, от которой ноги задрожали. Выдержал ещё несколько секунд, потом схватил её за волосы — не грубо, но крепко — и кончил. Горячие толчки, один за другим, прямо в её рот. Она не отстранилась — глотала, сжимая губы, пока я не обмяк. Ощущение было оглушающим: тепло её рта, пульсация внутри, лёгкая дрожь её языка, когда она слизывала остатки.

Она подняла глаза — губы опухшие, блестящие, взгляд довольный, почти кошачий. Вытерла уголок рта тыльной стороной ладони и улыбнулась — тихо, устало, но счастливо.

Потом мы переместились в комнату. Жалюзи пропускали золотые полосы закатного света. Она легла на спину на простыню — уже влажную от пота. Раздвинула ноги широко, посмотрела на меня снизу вверх — глаза полуприкрыты, губы приоткрыты, щёки красные. В этом взгляде было всё: и приглашение, и вызов, и полная отдача. Я чувствовал, как внутри меня что-то рвётся — смесь нежности и дикой похоти, от которой кружилась голова.

Я вошёл медленно — чувствуя каждый сантиметр. Она была горячей, тесной, мокрой до предела. Когда вошёл до конца, она выдохнула резко, почти со стоном облегчения. Мы двигались не спеша — длинные, глубокие толчки, чтобы ощущать всё: как она обхватывает меня внутри, как мышцы сжимаются в ответ, как её дыхание сбивается, как пот стекает по нашим телам и смешивается. Похоть была уже неконтролируемой — каждый толчок отзывался вспышкой в голове, в паху, в груди. Я чувствовал её полностью — её тепло, её дрожь, её стоны, которые становились всё громче.

Она обхватила меня ногами, пятками прижимала ближе, шептала бессвязно: «глубже… ещё… пожалуйста…». Голос дрожал, срывался. Я ускорялся постепенно — шлепки кожи о кожу становились громче, её стоны — хриплыми, почти криками. Когда она кончила второй раз — тело выгнулось дугой, глаза закрылись, рот приоткрылся без звука, внутри всё сжалось вокруг меня судорожно — я почувствовал, как сам подхожу к краю. Выдержал ещё несколько толчков, потом вышел и кончил ей на живот — горячими, длинными толчками, пока она всё ещё дрожала подо мной, пока её пальцы гладили мою спину.

Мы лежали потом долго — потные, тяжело дышащие. Кондиционер гудел впустую. Она гладила меня по волосам лениво, ногти едва касались кожи. Внутри было странное чувство — полное удовлетворение, смешанное с лёгкой тоской, потому что я знал: это не навсегда, но пока это было — это было самым настоящим.

— Поехали в Яффо вечером? — спросила она тихо. — Там у порта хоть какой-то ветер.

Мы поехали. Сидели на скамейке у часовни Святого Петра, смотрели, как солнце тонет в море. Она положила голову мне на плечо. Я чувствовал запах её волос, её кожи — и внутри снова шевельнулась та же тянущая похоть, но теперь мягче, теплее.

Лина заезжала тем летом и осенью — из Рамат-Гана, на автобусе или просто так. Мы встречались в той же квартире на Ла-Гуардия, иногда в Яффо после заката. Каждый раз было то же самое: жара, пот, её вкус, её стоны, её тело подо мной. И каждый раз внутри оставалось это чувство — острое, живое, почти болезненное от того, насколько сильно я её хотел.

Те месяцы остались во мне — как горячий асфальт Ла-Гуардия в полдень, как её дыхание у моего уха, как вкус её кожи на языке. Похоть не ушла — она просто стала воспоминанием. Тёплым, влажным, настоящим.

Иногда думаю: она всё ещё где-то в этом городе. Может, в Рамат-Гане, может, гуляет по Яффо. И если бы мы встретились сейчас — я бы узнал её по одному только взгляду. По тому, как она смотрит, когда хочет.